Есть люди, которых с детства интересует, как устроен мотор. Есть те, кого цепляет карта, поход, железная дорога, птицы, футбол. А меня всегда интересовало другое: как соотносятся внешнее и внутреннее. Что человек делает. Как он себя ведет. Как говорит. Что показывает. И что на самом деле в это время происходит у него внутри.
Урок в сарае: когда смысл важнее задачи
Мое одно из самых ранних воспоминаний: мне три года. Мы живем в деревне, куда родители-врачи приехали отрабатывать после института. Папа собирается ловить петуха в сарае и просит меня подержать дверь, чтобы тот не выбрался. Я держу. И очень быстро понимаю: я тут, по сути, не нужен. Дверь тяжелая, плотная, петух бы и сам не вырвался. Формально мне дали задачу. Реально задача, скорее всего, была другая. Не помощь как таковая, а совместное действие. Отец и сын что-то делают вместе.
Это, наверное, и был мой первый осознанный опыт расхождения между заявленным смыслом и тем, что делается.
Снаружи одно. Внутри другое. И при этом второе может быть важнее первого.
Внутренний театр и ловушка образа
Потом была Лена Нечаева из детского сада. Я влюбился, как умеют влюбляться дети: серьезно, молча и без всякого шанса это внятно объяснить. Мы пошли разные школы, но история почему-то не закончилась. Я продолжал о Лене думать. Представлял встречу. Прокручивал в голове сцены, слова, повороты разговора. Фантазия работала как внутренний театр, в котором я все время репетировал то, чего в жизни не случалось.
И вот, когда мне было уже 13 лет, мне показалось, что я ее увидел. Навстречу шли две девочки, и одна из них, как мне почудилось, была Лена. Я растерялся, прошел мимо, а потом почти сразу понял две вещи.
Первая: меня смутило, что их было двое. В моем сценарии нашей встречи она была одна.
Вторая была важнее. Я столько лет думал, что люблю Лену. Но кого именно я люблю? Ту девочку, которую помню из детского сада. А ей-то уже тринадцать или четырнадцать. Она уже другая. Не только внешне взрослее. Внутри уже другой человек. И значит, моя любовь была не только про нее. Она была еще и про образ, про память, про что-то, что я носил в себе, но что к ней реальной не имело никакого отношения.
Это открытие потом не раз возвращалось ко мне в работе коуча, психоаналитика и управленческого консультанта. Люди очень часто думают, что имеют дело с реальностью, а на самом деле — со своей внутренней версией реальности, с фантазией о ней. С образом партнера. С образом руководителя. С образом компании. С образом себя.
Дневник наблюдений вместо романтического тумана
А затем в старших классах школы была Ира Рябова. Уже не туманная мечта, а живая одноклассница, с которой мы много общались, ездили на олимпиады, вместе шли на золотую медаль, разговаривали о самых разных вещах. И тут мой интерес к соотношению внутреннего и внешнего сделал следующий шаг. Мне было важно не просто то, что я чувствую, а то, как она ко мне относится. Не в общем, не в романтическом дыму, а по-настоящему.
И я начал вести дневник.
Не дневник страданий, а исследовательский журнал. Я отмечал, что она говорит, как говорит, какая у нее мимика, жесты, интонации. Как она реагирует на меня, как на других мальчиков, как на одноклассников, как вообще на разных людей. Меня интересовали не только слова, но и рисунок поведения. Не только текст, но и подтекст.
По сути, я довольно рано начал делать то, что потом станет частью моей профессиональной оптики: замечать несовпадение между словами, сигналами, жестами, внутренним движением и фактическим отношением.
Это не было холодным анализом вместо чувств. Наоборот. Это была попытка добраться до правды через наблюдение. Потому что чувства без наблюдения легко становятся красивой ложью, а наблюдение без чувств безжизненно. Мне, похоже, всегда был нужен мост между одним и другим.
Почему внешнее долго казалось мне второстепенным
При этом меня самого внешнее интересовало гораздо меньше, чем внутреннее. Не потому, что я был выше этого. Просто для меня одежда, стиль, внешняя форма долго не были связаны с сущностью.
Помню сцену из школы. После уроков разговариваю с тремя одноклассниками. И вдруг я замечаю: все трое в плащах. Видимо, это было модно. А я в куртке. И мне совершенно спокойно. Плащ был про внешнее. А внешнее не казалось мне чем-то, что имеет отношение к тому, какой я на самом деле.
То же было и с пионерским галстуком. Многие после школы снимали его и прятали в портфель. А мне было все равно. Я шел домой в галстуке. Не из идейности и не из протеста. Просто это была одежда. Ткань. Знак снаружи. Он не определял того, что у меня внутри. И я не видел причин устраивать вокруг этого подростковый театр независимости.
Мне всегда было по-настоящему интересно внутреннее содержание. Настолько интересно, что внешняя упаковка долго казалась второстепенной, почти случайной.
И только много позже я увидел, что это не вся правда.
Когда внешнее стало не маской, а интерфейсом
Когда я уже вошел в десятку тренеров-брендов России по версии издательского дома «Коммерсант», мне довольно прямо подсказали: если ты работаешь с аудиторией, тебе стоит думать о том, как ты выглядишь. Не ради нарциссизма. Не ради моды. Не ради пустого эффекта. Ради более точной передачи того, что ты несешь. Ради того, чтобы внешняя форма не спорила с внутренним содержанием, а помогала ему быстрее доходить до людей.
Одна девушка, у которой сейчас свой бренд одежды, сказала мне очень точно: ты яркий, харизматичный, а по одежде этого не видно.
И вот тут произошло важное уточнение моего прежнего взгляда на мир. — Я понял: да, главное внутри. Но если ты работаешь с людьми, то внешнее — не пустяк. Это интерфейс. Это первый канал считывания. Это способ либо помочь другому быстрее понять, кто ты и про что ты, либо заставить его тратить лишнее время на расшифровку.
И это было не предательство прежнего себя. Не переход на сторону упаковки. Это была большая зрелость.
В детстве и юности я защищал внутреннее от диктата внешнего. Я не хотел путать человека с одеждой, чувство со сценарием, любовь с красивой фантазией, участие с формальной ролью. И это, думаю, очень многое во мне сформировало.
Но потом стало ясно: противопоставление «внутреннее хорошо, внешнее неважно» слишком примитивно. Внешнее бывает пустым, но бывает и точным. Бывает не маской, а проводником. Не ложью, а настройкой. Не декорацией, а языком.
Хороший стиль: когда внешняя форма перестает мешать внутреннему содержанию и начинает ему помогать.
Так я и живу, так я и работаю
В этом смысле вся моя история про необходимость постоянно сверять одно с другим.
Что человек делает — и что им движет.
Что он говорит— и что пытается скрыть.
Что он чувствует — и в какой образ это превращает.
Как он выглядит — и помогает ли это увидеть его суть или, наоборот, прячет ее.
Наверное, поэтому меня всю жизнь так интересовали люди. Не как типажи. Не как носители функций. А как живые расхождения. Как существа, у которых внешнее и внутреннее редко совпадают автоматически и почти всегда требуют внимательного сопоставления.
Мой интерес к человеку вырос не из теории, а из раннего опыта расхождения между внешним и внутренним. Сначала я замечал, что формальное действие не всегда совпадает с реальным смыслом. Потом, что любовь часто обращена не к человеку, а к нашему внутреннему образу этого человека. Затем, что отношение можно читать не по словам, а по рисунку поведения. И только позже я понял еще одну взрослую вещь: внешнее не обязано быть пустым. Оно может быть точным продолжением внутреннего.
Это, по сути, и есть одна из главных тем моей жизни: не верить ни голому фасаду, ни красивой глубине без проверки. А смотреть, как одно соотносится с другим.
Так я и живу, так я и работаю со своими клиентами.
= Больше полезного, интересного и запоминающегося в ТГ-канале “Управленческая реальность: жесткость и провокативность для мыслящих. — От коуча-оппонента и консильери Михаила Молоканова” Подписывайтесь: https://t.me/leadingbyunderstanding
Еще по теме:
- Людьми движет не будущее, а то, что уже невыносимо сейчас
- Не теряйте за темой разговора способ ее преподнесения
- Вызывающий коучинг
- Сессия стратегического диагностического согласования команды STRADIS
